Gran rabino

от Marina Shafir

IMG_6655 — копия

Я не случайно вынесла в заголовок эти слова. В переводе с испанского они означают «главный раввин». Но gran — переводится еще и как большой, великий.  И, хотя, раввин Исраэль Меир Лау уже не главный раввин Израиля, а Тель-Авива, я думаю, что второе значения этого перевода (именно так обращался к нему Фидель Кастро) подходит больше всех других обращений.

На сайте еврейского новостного агентства Jewish.ru вышло мое интервью с раввином Лау. Из-за формата, интервью сократили, поэтому здесь я приведу полную версию.

Мог ли предположить восьмилетний Люлек,  вышедший за ворота Бухенвальда весной 1945 года, что однажды, спустя много лет, он будет беседовать с Иоанном Павлом II,  Фиделем Кастро и британской королевой как представитель еврейского государства. Самый маленький узник Бухенвальда, который неоднократно бывал на волосок от смерти, он никогда не забывал о своем еврейском происхождении. Исполнив волю своих погибших родителей, он вместе со старшим братом приехал в Эрец-Исраэль, где продолжил тысячелетнюю раввинскую династию.

Meir_lau_1945

Когда мне предложили взять интервью у раввина Лау, я обрадовалась вдвойне. Во-первых, я  давно хотела взять у него интервью, но до некоторого момента я никого кроме себя не представляла. Во-вторых, это просто здорово, когда твое мнение совпадает с мнением редактора. Это не так часто случается. Секретарь в офисе  раввина Лау в Тель-Авивском раввинате сразу убила мою надежду на ближайшую встречу, заявив, что вряд-ли получится до Песаха (до праздника был примерно месяц): раввин в разъездах и на встречах, его дневник заполнен на много месяцев вперед. Я сказала, что взять у него интервью до наступления праздника важно не столько мне, сколько читателям, потому что для них, особенно для тех, кто все еще живет в Галуте важно будет услышать не только автобиографичный рассказ раввина Лау, но и его мысли об идентификации еврейского происхождения. И послала ей часть вопросов, которые хотела бы задать Лау. В ответ я получила дату — 25 марта, 10:15 утра и 45 мин. беседы.

Когда включила диктофон в айфоне и положила перед Лау, он со смехом сказал: — Ну что,  пишет? Можно говорить? Раввин Лау отлично справляется с интервьюерами, он прекрасный рассказчик, у него отточенная память на имена, даты он помнит вдвойне: сначала он называет год и месяц по еврейскому календарю, потом по григорианскому.

— Уважаемый рав Лау, в  апреле 2005 года вы присоединились к тогдашнему премьер-министру А.Шарону, возглавлявшему израильскую делегацию во время Марша Жизни в Польше. На обратном пути, в самолете, к вам подошла Лимор Ливнат, бывшая в ту пору министром культуры и спорта, чтобы передать слова Шарона. Он сказал, что, слушая вашу речь в Освенциме, впервые за 40 лет заплакал. Он не плакал, когда из-за случайного выстрела погиб его старший сын Гур,  когда умирала любимая жена Лили, а тут не выдержал и заплакал. Что же такое необычное вы там сказали?

Откуда ты знаешь об этом? — он прищурился и рассмеялся. — У каждого свои секреты, уважаемый рав.

Когда началась война, мне было два года, когда открыли гетто в Петркув, мне уже было 5.5, и я там был до 7.5. Оттуда попал в Ченстохов, потом в Бухенвальд. Я знал только польский, дома говорили на идиш и на очень красивом иврите. Я был обычным польским мальчиком, меня так и звали — Люлик.

На протяжении всех этих лет было только одно слово, которое меня преследовало днем и ночью: «Для чЕго»? (по-польски: «почему?»)  Я произносил речь на английском. «Вы меня бьете. Почему? Вы забрали у меня отца, а сейчас разлучаете с матерью. Для чЕго? Что я вам сделал? Разве я враг немецкому народу или другим народам? Разве я угрожал кому-то или подвергал опасности? Воюют с врагом, а я лишь маленький мальчик,  которого разлучили с родителями. Вы бросили меня в холод и морили голодом. Шесть лет без прививок, зубного врача или простого лекарства от простуды. Шесть лет маленький мальчик не видел доктора. Одиночество, побои… Для чЕго? Почему?» Я видел сидевшего на трибуне Арика Шарона, который внимательно меня слушал.

— До войны вам было пять лет, был ли антисемитизм в вашем местечке Пётркув-Трыбунальский?

Не помню. Нафтали (Тулек) – мой старший брат, умерший три месяца назад, в своей книге «Народ, подобный льву» описывает проявления антисемитизма в Пётркуве. До войны там проживало 20 тысяч евреев,  это была большая община. Когда-то в этом городке находился Верховный суд, еще до Варшавы, отсюда приставка к названию города. Из промышленной зоны Петркува зародился городок Лодзь, который позже стал крупным промышленным текстильным центром в Европе, крупнее, чем британский Лидс. Мой отец был последним раввином Петркува. Нафтали рассказывает в своей книге, что наши соседи, которым до войны мы помогали,  вдруг стали с нами незнакомы.  В то время, когда в Польшу пришли нацисты,  ему было 16 лет. Первое гетто, которое они устроили на территории Польше, было в Петркуве. Это исторический факт, и у меня нет ответа, почему это так, но зато я могу сказать, почему шесть лагерей смерти были на территории Польши. В Германии были концентрационные лагеря, но на территории Польши уничтожение еврейского народа было поставлено на промышленную  основу: Освенцим-Биркенау, Треблинка, Майданек, Собибор, Белжец. Я предполагаю, что нацисты с самого начала думали, как потом себя реабилитировать в глазах мирового сообщества: «это не мы, это было в Польше». И еще, я уверен, Гитлер надеялся, что в случае бомбардировки лагерей смерти, лучше, чтобы союзники бомбили Польшу, а не Германию.

— Вы прибыли в Бухенвальд … в мешке

… в мешке, на спине брата Нафтали. Сначала провели селекцию: мужчины согнали в одну сторону, женщин с детьми в другую. В Бухенвальд отправлялись вагоны, заполненные только мужчинами. Нафтали выхватил меня из толпы женщин с детьми, чтобы мы были вместе, он хотел заботиться обо мне. Когда он понял,   как только заметят такого ребенка как я, мне было семь с половиной, но выглядел я как пятилетний, то меня даже не пропустят в лагерь — пожалеют пулю, достаточно было удара по голове автоматом. Поэтому он засунул меня в мешок, правда, это сработало лишь в первое время пребывания в лагере, потому что гестаповцы, которые жили неподалеку от лагеря, часто приезжали туда с проверками. Они боялись, что прибывшие евреи  занесут  в лагерь все мысленные болезни, вирусы и бактерии. Новоприбывших, прежде всего брили наголо, делали прививки, загоняли в ванны с хлоркой. Если на теле были раны или царапины, это жгло до ужаса. Потом загоняли в душ.

— Вы подумали, что вместо душа пустят газ?

Не просто так мы думали. Был среди нас некий Шейнфельд. Когда нас уже выбритых и голых загнали в душ,  мы уже знали о газе, ведь шел шестой год войны. Он решил, что пришел конец — пустят газ вместо воды, как это часто бывало, и чтобы не подвергать себя мучительной смерти  раздавил заранее спрятанный в зубе цианид. Мы видели как он упал и умер. В это время открыли краны, и на нас хлынула ледяная вода – стоял январь 1945 года. Поначалу был шок, но когда поняли, что произошло, все принялись радоваться и обнимать друг друга – это было счастье.

Во время прививок приказали снять  одежду, бросить в печку, и получить лагерную полосатую форму. Значит, Нафтали должен был скинуть в огонь и свой мешок. Помню как сейчас слова брата: — Люлек, сhodz tutaj! На польском «иди сюда». Я вылез из мешка, и попал в этот водоворот тел, криков «шнель», лая собак и жужжание бритв над головами. Чех, который делал прививки, был таким же заключенным, как и мы.  И вот, люди подставляют ему плечи, как на конвейере:  рука, рука, еще рука, и вдруг пустое место – не хватает человека. Он смотрит вниз и видит – ребенок! Позади меня стоял брат. Ему было уже 18.5.

– Сколько тебе лет, — спросил меня чех  по-немецки.

– 14

– А это кто? – твой отец?

– Нет,  старший брат.

– Я тоже Gefangene (нем. — заключенный)- сказал доктор.  Меня забрали сюда потому что я коммунист, но я не убийца детей. Если я сделаю ему эту прививку, мальчик умрет на месте. Скажи, сколько ребенку лет  на самом деле.

– Семь с половиной, — ответил Нафтали, которому нечего было больше терять.

Тот оглянулся по сторонам, убедившись, что никто на него не смотрит, и выжал из шприца половину жидкости в пол, остальное вколол мне в руку.

— Вы были там единственным ребенком?

В том заезде да, но потом оказалось, было еще несколько детей. Там решили, что я поляк,  выдали мне повязку с буквой «Р» и перевели в 8-й блок. В том блоке жили русские узники, там я встретил Федора Михайличенко. Брата отправили в 59-й блок, к евреям, и условия там были страшными. У меня же был матрац.

— Как вы познакомились с Федором?

В первый же день он обратил на меня внимание. В это невозможно поверить. Он воровал на кухне картофель, и на камнях во дворе варил для меня суп. Он снял с умершего заключенного свитер и самодельным крючком связал мне вязаную полоску для головы, которая защищала уши от холода. Она была бежевого цвета, и ее почти не было видно на голове. Нас поднимали на рассвете, работали на морозе, в тумане по три-четыре часа, надзиратель кричал: — Mütze áufsetzen! (нем. – снять шапки!) Уши мерзли, синели, но под моей шапкой была теплая связанная Федором полоска, которая согревала мне уши.

— Вы работали наравне со взрослыми?

В фильме, который российское ТВ снимало за год до его смерти в Бухенвальде, он много рассказывал обо мне. Он рассказал даже то, о чем я не знал. Если я не работаю, то не получаю свои 150 гр хлеба. Моей обязанностью было вместе с остальными 200 взрослыми товарищами по блоку чистить этот барак, убрать «постели», вычистить глубокие отхожие ямы во дворе. Федор вместе с другими русскими товарищами решили так,  у Люлека забрали родителей, но они не позволят забрать у него и детство. «Мы будем делать за него эту работу».

Подъем был в 6 утра, они вставали на час раньше, чтобы убрать блок и помойные ямы, чтобы у меня было время для игр. Федор говорит в фильме, что один раз его чуть не побили в Бухенвальде не немцы, а товарищи по несчастью. Он украл у гестаповцев велосипед, «чтобы катать на нем маленького Люлека». Недавно выпал снег, и Федор не заметил под снегом яму. Мы потеряли управление, упали и сильно ушиблись. Когда вернулись в свой 8-й блок,  кровь капала с моего лба.  И тогда товарищи набросились на Федора за то, что не уберег ребенка.  После освобождения  Бухенвальда Красной Армией Федор хотел взять меня с собой в Россию.

— После освобождения вы думали вернуться в Польшу?

Мы  с братом даже не думали об этом, потому что знали, там нас никто не ждет. Отца, который был главой общины, забрали нацисты. Он ушел с Торой в руках в Треблинку.  Он послал нас прятаться от немцев, а сам не захотел. Он сказал маме, что немцы его хорошо знают, и будут настолько тщательно его искать, что люди, у которых есть хоть какая-нибудь возможность  сохранить жизнь, будут пойманы из-за него. Отец хорошо знал немецкий, он получил докторскую степень по философии и литературе в университете Вены, когда в 1920 году его семья бежала от погромов петлюровцев из Львова. Немцы уже несколько раз приходили к нам домой. Впервые они пришли к отцу зимой, за день до праздника Пурим, и попросили  дать им имена десяти  евреев. Как потом стало известно, они намеревались повесить этих несчастных в центре города, на рынке. Тогда он сказал маме:

— Я не могу скрываться с вами, потому что мое убежище будет стоит жизни другим. Я буду ждать их у синагоги. Так что о судьбе отца мы уже знали.  Мама после селекции попала с младшим братом Шмуэлем в Равенсбрюк. После капитуляции Германии, наш земляк Айзнер поехал искать свою жену и в своих поисках дошел до Равенсбрюка. Там ему стало известно, что в последний день войны нацист  убил нашу мать выстрелом в голову. Нас с братом Айзнер нашел во Франции, в санатории. Я сидел на качели, когда он подошел и отдал мне письмо. Мне было 8 лет, я понимал и говорил на пяти языках, но ни на одном из них не мог ни читать, ни писать. Он велел  передать Тулеку (Нафтали) письмо, когда тот вернется. Брат прочел письмо, посмотрел на меня и сказал: — Люлек, мамы тоже теперь у нас нет.  Повторяй за мной: «итгадаль ве-иткадаш Шме раба…».  Летом 1945 года мы с Нафтали прибыли в Эрец-Исраэль. Нас усыновила семья сестры моего отца. Ее муж был в то время главным раввином Кирьят-Моцкин. Там я пошел учиться в религиозную школу, потом в иешиву, а в 1960 году получил «смиху», т.е. стал раввином.  В 1993 году меня избрали главным раввином Израиля.

— В 1993 года вы встречались с Папой Иоанном Павлом II. Он говорил с вами на идиш?

Я не уверен, что он знал идиш, может, некоторые слова. Мы говорили на английском, потому что я забыл польский. Когда я прибыл в страну в 8-летнем возрасте, нас с Нафтали, как я уже говорил, усыновили тетя с дядей. Когда-то дядя был раввином в Катовице, тетя родилась во Львове, и они хорошо говорили по-польски. Психология движения Алият Ха-Ноар (Молодежное движение репатриантов), которые поручили им нас воспитывать, была такой, чтобы сделать из меня нового, совершенно другого человека: нельзя было говорить со мной по-польски, о концлагерях, и не вспоминать о моем прошлом. Я прибыл в страну летом, в июле месяце, мне выдали шорты, майку и сказали:

— Ты уже не Люлек, а Исраэль, забудь обо всем, что было. Они хотели, чтобы я все забыл и начал жизнь заново в 8 лет. Через полгода я пошел в первый класс. Я ничего не забыл, кроме польского языка. Единственное, что нужно было запомнить – я забыл.

Иоанн Павел II спросил меня, считаю ли я, что до сих пор существует антисемитизм, которых исходит из Римско-католической  церкви?

— Знаете, — ответил я ему, — в одном глухом месте в Америке, в воскресенье, заходит в салун празднично одетый (потому что прямо из церкви) некий Джон Смит и кричит:

— Где этот еврей? Дайте мне этого еврея! Я его убью! На что ему отвечают: — Джони, нет здесь ни одного еврея! Что у тебя не так с евреями? – Они убили Христа – нашего Господа! Его стали успокаивать: — Это было 2000 лет назад! – Как так? Я услышал об этом час назад в проповеди пастора!

Папа Римский рассмеялся и сказал:

— Я верю, что католики более чем в ста странах,  в которых я побывал, всякий раз проповедуя любовь к нашим братьям-евреям не антисемиты. Уверен, что это выдернет ковер из-под ног  этих «примитивских»(так и сказал по-польски), которые обвиняют вас в преступлении, которого вы не совершали. Евреи не убийцы. В иудаизме никогда не было и нет такого – распинать кого-то на кресте. Нет такого ни в Торе, нигде! Это римляне!  Не евреи!  Он был знаком с Торой и сказал это в своей резиденции рядом с Римом.

Я так же попросил его узнать о судьбе Рона Арада и трех других пропавших без вести при Султан Яаков в 1982 году, через христианскую общину в Ливане. Иегуда Кац, Цви Фельдман, Зхария Баумель.  Наша встреча проходила в сентябре 1993 года. Он спросил:

— С каких пор о них ничего неизвестно?

– С июня 1982. 11 лет.

– Вы верите, что они до сих пор живы?

– Когда узнали, что я собираюсь с вами встретиться, ко мне пришли родители всех троих солдат и мать Рона Арада Батья с просьбой, чтобы я попросил вас помочь. По окончании встречи, отец Баумеля, американский еврей, сказал мне: — Я не уверен, что мой Зхария  выжил. Разве эти варвары приведут к нему врача, если они не готовы дать какую-либо информацию даже Красному Кресту. Но, прежде чем я сам покину этот мир, все это время пока я жив, я должен сделать все, чтобы имя моего сына не стерлось. Чтобы была могила, к которой я смог  прийти и произнести Кадиш.  Это я рассказал Папе. – Ты спрашиваешь меня, жив ли он. Даже его отец не уверен в этом.  Я говорил с ним по-английски, и когда произнес «he want to say a prayer at the grave of his son», Папа меня поправил, и медленно растягивая слово, трижды произнес: Кадиш… Кадиш… Кадиш…

Он услышал это слово в Кракове, тогда его звали Кароль Войтыла, и он был знаком с моим дедом рабби Френкелем.

– Я часто видел вашего деда, который шел в Шабат в синагогу.  А вокруг него  всегда бегало много детишек. Сколько внуков было у вашего деда?

– Сорок семь.

– Сколько выжили после войны?

– Только пятеро. Сорок два внука были убиты.

Это была очень сердечная беседа. Потом мы с ним встретились во время его визита в Израиль, в марте 2007. Он посетил меня в раввинате, после чего мы поехали в Яд Вашем, а потом в Нотр-Дам де Франс в Иерусалиме – там проходила крупная конференция.

— Известно, что вы прилагаете много усилий для сохранения еврейской духовности за рубежом. Как вы попали на Кубу? Расскажите о вашей встрече с Фиделем Кастро.

Это было зимой 1993 года. Ко мне пришли главы университета Бар-Илан. В Каракасе, столице Венесуэлы они основали Общество друзей Израиля. Вклад, который вносит университет в поддержку еврейской общины в Венесуэле каждые два года это не только сбор пожертвований, но еще и лекции о положении в Израиле. До меня  туда ездили Шимон Перес и Ицхак Рабин. Раввином Каракаса, который меня пригласил, был Пинхас Бренер. Под конец разговора меня спросили об оплате. Я никогда в жизни ни в одном месте не брал денег за выступления.

– Послушайте, вместо оплаты за выступление  выполните, пожалуйста, мою просьбу. У моего отца была сестра, доктор по специальности, замужем за инженером из Брно. Когда началась война, и они не смогли вернуться в Польшу, единственное место, где им предоставили убежище, была Куба. Через некоторое время тетя переехала в Нью-Йорк, а позже в Израиль. Если я уже так близко нахожусь от Кубы, можно ли мне устроить туда поездку, чтобы узнать как сложилась судьба других наших собратьев, которые не смогли уехать и остались там. Раввин Бренер тут же сказал:

– Посол Кубы в Венесуэле мой друг, я поговорю с ним. Это не политический или религиозный аспект причины визита на Кубу, и все равно без Кастро тут не обойтись, но я попрошу его устроить поездку.

Венесуэльский еврей Халфи предоставил свой самолет для полета на Кубу. В Гаване к нам прикрепили двух кубинцев. Один из них, Армандо, был ответственный за  «нашу безопасность», а другой синьор Диего (могу поклясться, что произнося слово синьор, Лау подделал кубинский акцент со звонкой буквой р-р-р-р) представлял кубинское министерство по делам религий. Сойдя с трапа самолета, я попросил, чтобы меня отвезли в синагогу. Меня отвезли туда на черном «Кадиллаке» в сопровождении товарищей Армандо и Диего. Синагога находилась в густозаселенном районе Гаваны. Заброшенное место, обивка кресел объедена крысами. Я прибыл туда в начале февраля 1994. Кастро пришел к власти в 1959, т.е. 35 лет на Кубе не было ни раввина, ни еврейской жизни. Это меня глубоко потрясло. Переступив порог синагоги, я увидел на грязном полу листок с текстом на иврите –  праздничная молитва в честь молодого еврейского государства.  Когда я вернулся к машине, то обратил внимание на одного еврея. Худощавый и низкорослый, он прохаживался неподалеку от машины, боясь подойти ближе. Я оставил своих кубинских спутников Армандо и Диего, и подошел к нему.

– Шалом алейхэм! – Алайхэм а-Шалом! – Как вас зовут – спросил его на идиш.

– Гицл — ответил  тот.

– Гицл вус? Как ваша фамилия?

– Креплах.

– Откуда вы?

– Из Шидлов (Польша).

– И, что ты тут забыл?

– Мне некуда идти. Англичане не пустили меня в Эрец-Исраэль. Америка не дала визу. Только Куба пустила. Поэтому я здесь.

– А семья  есть?

– Один я пришел в этот мир, один и уйду.

– Как я могу тебе помочь?

– Возьми меня с собой, домой, в Эрец-Исроэль!

В Гаване нас поселили на старой вилле, на улице 5-я Авеню. И вот приезжает туда посланник, синьор Армандо собственной персоной и говорит: Команданте Фидель Кастро хочет видеть господина раввина. Около десяти часов вечера я прибыл в его резиденцию. Там уже ждал глава еврейской общины доктор Хосе (на самом деле он — Йосеф) Миллер. Я попросил Кастро дать разрешение студенту-медику еврейского происхождения выехать в Каракас для стажировки на год.

– Нет! — и рав Лау скопировал Фиделя: взмахнул рукой, прорезая воздух, и тут же понизив тон, изобразил самого себя:

– Почему, всего лишь на год.

– Он не вернется!  — опять резко отрезал рав Лау  как Фидель. — Нашему народу тоже нужны хорошие врачи. Пусть остается здесь.

– Через два месяца праздник Песах, разрешите послать мацу еврейской общине.

– Только не из Америки, можно из Каракаса или Мексики.

– Здесь нет раввина, нет кашрута, а у нас едят кошерное мясо, шхита…Можно ли привезти кошерное мясо из тех же мест, из той же Гвадалахары?

– Нет! – закричал он.

– Почему нет?

– Видите-ли,  gran rabino, я ненавижу антисемитов, и ненавижу католическую церковь, которая принесла много антисемитизма в этот мир. Вы хотите впустить антисемитизм на Кубу? Вы должны понять, моему народу не хватает хлеба, а если у евреев будет мясо, их убьют из-за него! Вы хотите принести сюда зависть и убийства? Я против антисемитизма на Кубе.

Не дал разрешения.Три часа продолжалась беседа. Когда он вышел проводить меня до лифта, был уже час ночи.

– Президент Кастро (я не называл его коменданте, ведь он – президент Кубы), вы сказали, что наши враги – ваши лучшие друзья: Саддам Хусейн и Хафез Асад. Нам ничего неизвестно о судьбе четверых наших детей, а они наверняка, знают. Помогите нам.

– С каких пор ничего неизвестно?

– С июня 1982.

– Положа руку на сердце, вы верите, что они живы?

– Даже если нет, то это нужно их родителям, чтобы имена их детей не были забыты, чтобы было куда прийти и прочитать Кадиш.

Кастро не мог сказать слово Кадиш, как Папа Иоанн Павел II,  тут рав Лау щелкнул пальцами в воздухе, как команданте,  и сказал:

– Гран рабино, вы тронули мое сердце, я сделаю все возможное.

— Вы просили Кастро разрешить кубинским евреям выезд в Израиль?

– Да, мы говорили об этом. Он ответил, что не верит, что найдутся такие, которые захотят уехать. В то время еврейская община Кубы насчитывала около 2000 человек.

– Откуда вы знаете, что все они евреи? И откуда вам известно, что эфиопы тоже евреи? Интересно, но Кастро был в курсе всего.

— Говорят, что вы либерал. В чем это выражается? 

Я либерал только в рамках еврейского закона — Галахи. Я не извращаю и не привираю то, о чем говорится в Галахе. Потому что это не я дал Тору, не я устанавливал правила, и даже у меня нет разрешения что-либо там изменять, даже самую малую вещь. Приведу тебе такой пример. Ты идешь на выставку картин. И ты думаешь, что понимаешь в искусстве. Одна картина тебе не нравится. Придет ли в голову культурному человеку принести из дома краски и изменить рисунок на картине? Это вандализм, варварство. Если тебе не нравится, то не смотри, или не покупай эту картину, но у тебя нет прав ее изменять, потому что не ты ее автор. Во время выхода из Египта, а это  доказанный исторический факт, мы получили Тору на горе Синай, а вместе с ней и заповеди. 248 предписывающих заповедей и 365 запрещающих заповедей. Всего 613 заповедей. Даже если мне что-то не нравится, кто я такой, либерал, плюралист, или кто-то там еще, чтобы изменять то, что не создано мной. Моисей принес нам Тору, и она переходит из поколения в поколение. У меня нет права ее изменить. Я могу быть либералом в рамках Галахи. В своей книге «Практика иудаизма», которая была переведена на несколько иностранных языков, в том числе и на русский, я объясняю Галаху, что такое иудаизм, но не изменяю понятия. Кроме того, я считаю, что каждое поколение должно быть мостом между прошлым и будущим. Нет будущего без прошлого. У нас есть богатая еврейская традиция. У меня лично в прошлом 37 поколений раввинов. Ты бежишь в эстафете с факелом. И вдруг к тебе кто-то подходит и тушит его. Он вандал. Не хочешь участвовать за свою сборную, не вешай на себя номер и не бери факел. Но у тебя нет права прийти и просить облегчения гиюра,  Шабата, кашрута. Правда в том, что мы должны продолжить цепочку поколений, быть плацдармом между прошлым и будущем.  Если ты веришь, значит, ты веришь, тут нет половины.  

— Почему в самом еврейском обществе существует такой раскол между светскими и религиозными?  Это может быть по разным причинам. Иногда это экономические, религиозные, социальные, или идеологические факторы. Как во время выборов в Кнессет, каждая партия пытается доказать, что она лучше другой, хотя на самом деле разницы почти нет.

— Вы не думаете, что если бы в Израиле были введены гражданские браки, многие молодые пары безоговорочно выбрали бы раввинат?  

Не каждый импорт хорошего качества. Если мы привезем в страну все, что принято за рубежом, мы срубим сук, на котором сидим. Израиль – единственное еврейское государство в мире. Другого такого нет. Мы обязаны сохранить свою идентичность. Если молодые  пары неевреи по Галахе, им можно устроить заключение брака,  как, например, это делается у друзов, черкесов, у христиан или мусульман.  Если это еврейская пара, то и жениться они должны по еврейским законам. Этот закон  был принят в 1954 году Кнессетом и Бен-Гурионом, который, кстати, не был религиозным, но понимал, что в еврейском государстве должны быть еврейские законы.

— Как же нам сохранить свою идентичность? Как евреям, проживающим в других странах, не забывать о своем еврействе? 

Тут нет волшебной формулы. Может быть, это слышится как клише, но самое реальное и эффективное средство — это еврейское воспитание. Возьми, например, общину в Нью-Йорке, и ты увидишь, там, где сильно еврейское воспитание, там меньше межэтнических браков и нет ассимиляции. Там сохраняется еврейская идентичность.

— Что бы вы пожелали в канун праздника Песах читателям?

Песах — это ночь,  на иврите это игра слов «итъахдут» — объединения, и «итъяхадут»  — причастности. «Итъяхадут» — это напоминание о нашем выходе из Египта. Это самое драматичное событие в истории еврейского народа, в результате которого мы стали народом, получили Тору и Страну. Это ночь, когда мы возвращаемся к своим корням, к еврейскому наследию – это так же время  воссоединения своей семьи и общины. Семь лет я организовывал седер Песах на военных базах ВВС. 1250 человек присутствовали на предпасхальном ужине. Среди них были люди из разных общин, ашкеназы, сефарды, религиозные, светские, новые репатрианты из разных стран, но когда пришло время, все они как один надели белую кипу, стали есть те же блюда, читать Агаду: «Ма ништана а-лайла а-зе» — что изменилось этой ночью….И получать ответы. Это самая важная ночь в году – когда евреи всего мира объединяются и возвращаются к истокам. Из рабства на свободу. Я искренне желаю, чтобы эта ночь осветила и повлияла на все остальные дни года, чтобы не только в эту ночь мы поняли, что мы единый народ, и наше наследие — это основа нашего существования. Нет никаких шансов строить будущее, если оно не заложено в основы прошлого. И нет больше другой такой ночи в году, когда мы мысленно возвращается на три тысячи лет назад и проживаем, как написано:  «каждый человек обязан увидеть себя так, будто он вышел из Египта». В эту ночь я желаю всем вместе сесть за одним столом, послушать друг друга, увидеть друг друга, и попытаться друг друга понять.

На этой оптимистичной ноте, я выключила диктофон.

– Откуда ты? — Лау решил, что пришла пора поменяться со мной местами. И, действительно, ему было так же интересно узнать про меня, как и мне про него. Беседа затянулась, и вместо официально разрешенных его секретаршей 45 минут,  он расспрашивал меня «за жизнь», не обращая внимания на часы. К счастью, никто в дверь не ломился (это я про секретарей и остальных просителей), и не мешал беседовать уже без диктофона.

Я попросила Лау сфотографировать его. Он согласился, и я открыла сумку, чтобы достать оттуда камеру. — Посмотрите какая она талантливая! (Кажется, я даже покраснела) Я попросила его взять в руки раскрытую книгу. Позади него, на стене висели портреты его предков, по правую руку стоял израильский флаг, а слева — окно, которое рассеянными лучами освещало слегка затемненный кабинет. Прекрасный свет, чудесное настроение у всех присутствующих. Я сделала несколько кадров. Несмотря на то, что прошло много лет, у Лау та же улыбка, что и на детской фотографии с обложки его книги. И блеск в мудрых глазах.

Реклама

5 комментариев to “Gran rabino”

  1. Полная версия — это полный отпад! Молодец!

    • И все равно, это еще не полные 2 часа:-))

      • Ждем дополнений :). А еще я хочу найти тот фильм с Федором Михайличенко, интересно на него взглянуть.

      • Нашел! Только почему-то рава Лау там называют Юрчиком, а не Люлеком. Может, он там скрывался под таким псевдонимом…
        http://www.ntv.ru/novosti/169456/

  2. скорее всего потому что на русский лад:-)
    надо посмотреть.
    можешь прикрепить ссылку в фб.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: